apochromat (apochromat) wrote,
apochromat
apochromat

Катманду №9. Из Сваямбхунатха



     Через полчаса большая дорога была перед ним. Как всегда, над нею тяжелым облаком висела пыль, сквозь которую безостановочно двигались люди, лошади, быки, ишаки, верблюды: одни - в Коканд, на базар, другие - из Коканда. Все это теснилось, толкалось, ржало, мычало, ревело и вопило на разные голоса, производя оглушительный нестройный шум.
     Л. В. Соловьев, «Очарованный принц»


   
Еще недавно у подножия холма Сваямбхунатха, в отличие от вершины, наблюдался острый недостаток Духовности. Было там какое-то буддистское заведение со взводом монахов, ступки, колокольчики, барабанчики, но все как-то мелко и без должного размаха. Наконец положение стало совершенно нетерпимым, власти одумались, выделили остронеобходимые средства для решения первоочередных задач, и дело сдвинулось с мертвой точки. В 2005 году, впервые побывав в этом месте, я застал работы в самом разгаре. Отданная под застройку дополнительной Духовностью площадка была вся в строительных лесах и мусоре, а посередине нее на массивном пьедестале уже возвышалась, сияя новизной, крупная статуя медитирующего Будды.
       Два года спустя пред моими очами предстала уже полностью законченная скульптурная композиция. Будда теперь был не одинок, божественную компанию ему составляли Тара с лотосом одесную, и Шива с трезубцем ошую. Несмотря на облачность и некоторую пасмурность, святая троица лоснилась яркой золотой краской, неуместно выделяясь китчливой свежестью среди обычных в Непале и Катманду видов разрухи и запустения.





       Помнится, в прошлый раз тут все больше мелькали красные монашеские балахоны, но нынче их серьезно потеснили столичные школьники в униформах своих учебных заведений. В основном это были старшеклассницы, добровольно-принудительно доставленные сюда на экскурсию. Я попытался поохотиться на некоторых из них издали, но быстро был обнаружен и разоблачен, ибо моя персона была слишком приметна, и ни при каких обстоятельствах не смешивалась с толпой.



       ***

       Траверс холма Сваямбхунатх не был бы полноценен, если бы после спуска с него я вернулся в Тамел по уже разоренной и разграбленной Старой Смоленской дороге. Поэтому далее путь мой лежал по хорошо, но однобоко знакомой Кольцевой дороге в общем направлении на северо-восток. Теперь я находился на строго противоположном конце города относительно аэропорта и имел возможность составить более полное и объективное представление об этом важном транспортно-инфраструктурном инженерном сооружении непальской столицы.
       Надо честно признать, западная часть Кольцевой пришлась мне по сердцу. Тому причиной, возможно, стало отмеченное выше изменение погоды. С сокрытием в облаках солнца не только ощутимо умерился дневной зной, но и появилась возможность избавиться от вечно залитых потом и облепленных пылью солнечных очков. Мало что утомляет меня так, как постоянный в течение всего дня, яркий и насыщенный ультрафиолетом солнечный свет. Вот во время моего предыдущего визита на КАД этого отягчающего пехотную жизнь фактора было донельзя много, вследствие чего и воспоминания о том переходе остались навсегда переэкспонированными. Зато теперь я мог наблюдать окрестности невооруженным и притом расслабленным взором и видеть окружающие красоты в мягком рассеянном свете, без слепящих, режущих глаза бликов от ярко-желтых полей пыли и россыпей битого стекла в мусорных кучах.
       Участок Кольцевой на северо-западе предсказуемо оказался ничуть не чище такового на юго-востоке. Однако же обочины тут были гораздо просторнее, так что и мусору нашлось где распределиться значительно более тонким слоем. Но особое очарование этой части дороги придавали многочисленные высокие деревья, отделяющие обочину от окрестной застройки. Деревья эти, столь дефицитные в Катманду и поэтому ценные, не только служили источником желанной тени, но и вуалировали уродство и убогость городских домов, подступающих к КАД’у. Даже качество мусора в этих местах заслуживает всяческого одобрения. На переходе в Бхактапур обочины были захламлены каким-то совсем уж ни на что непригодным крошевом, к тому же местами густо замешанным на жирной черной грязи. Здесь же в изобилии встречались крупные куски разноцветных тряпиц, охапки малоношеной ветоши, не до конца еще стоптанные полиуретановые тапки и множество прочих, еще сохраняющих пригодность для бытовых нужд вещей. По пути мне то и дело встречались нищие, сумевшие извлечь для себя немалую пользу от этого бесплатного и легкодоступного изобилия.



       Трудно объяснить почему, но даже неоднократно отмеченная ранее чрезвычайная загазованность воздуха в долине Катманду в тот день почти не отравляла мне удовольствие от прогулки. Не то что на переходе в Бхактапур, когда от отчаянного решения применить носки в качестве дыхательных фильтров меня удерживала только их чудовищная запыленность. Возможно, и в этом случае моему комфорту способствовала облачность, прикрывающая от убийственных прямых солнечных лучей. Однако многие пешеходы и числа местных жителей, за всю жизнь так и не сумевшие приспособиться к загаженной атмосфере родного города, использовали в качестве респираторов платки, или иные куски ткани. Чаще всего это были женщины.



       А между тем, дело происходило одиннадцатого декабря, то есть зимой. Термометра у меня с собой не было, но по ощущениям было достаточно тепло, чтобы потихоньку потеть даже в легкой футболке с короткими рукавами и при закатанных выше щиколоток штанинах. Катмандинцы же явно придерживались того мнения, что в любое время года следует одеваться строго по сезону, и по случаю зимы утеплялись.







     Через сорок пять минут после исхода от подножия Сваямбхунатха я достиг очередного моста через реку Багмати – того самого, который всего полтора часа назад я наблюдал сквозь городской смог с высоты священного бугра.
За прошедшие два года ни мост, ни его окрестности особых изменений не претерпели. Разве что несколько видоизменилась конфигурация мусорных отмелей и островов в русле Багмати.



       Я очень хотел посетить этот памятный по две тысячи пятому году мост. Тогда именно здесь я впервые стал свидетелем такого чрезвычайно странного, на мой взгляд, ремесла, как изготовление щебня вручную. Вторично наблюдать процесс мне довелось во время памятного переезда в Покхару.
       И вот я снова оказался на том же месте и примерно в то же время суток, что и два года назад. И вновь мои уши, помимо какофонии клаксонов, лязга и скрежета неуправляемого уличного движения Катманду, терзали звуки стучащих по камням молотков. Отведенная под эту работу прямо перед откосом берега небольшая, запыленная площадка, по-прежнему была покрыта кучами необработанных булыжников и готового щебня, среди которых сидели на корточках люди (главным образом, женщины) и били молотками.





       Тут же присутствовали и дети этих женщин. И если шумные и грубые подростки уже не вызывали особого сочувствия, то совсем еще крошечные малыши начисто избавляли рассудок от защитной оболочки цинизма. Например, эта маленькая девочка, которая имела несчастье родиться в нищей непальской семье, принадлежащей какой-то очередной отверженной касте. Ей, по-виду, не было еще и пяти лет. Ее ножки уже скрючены рахитом от неправильного и недостаточного питания. Игрушками ей служат куски мусора, которые она подбирает на берегу зловонной речки, где в струях маслянистой жижи гниют многолетние наслоения самых гнусных отбросов, вплоть до раздувшихся как пузыри туш дохлых коров и свиней. Вблизи такого водоема омерзительно даже стоять, ибо кажется, что через пять минут все виды лишаев, чесотка и губчатый энцефалит, отягощенные дизентерийными осложнениями, обеспечены. А она провела здесь практически всю свою недолгую жизнь и не знает другой среды обитания. Ее мать где-то рядом целыми днями дробит булыжники за жалкие копейки, и у нее нет ни времени, чтобы следить за своим ребенком, ни средств, чтобы его хоть как-то одеть. Поэтому девочка облачена в чудовищно грязную рванину, найденную здесь же, в кучах мусора. Осознавая свою ничтожность и слабость, мать смотрит на жизнь отрешенно и воспринимает любые несчастья как неизбежное и должное. Пребывая постоянно в антисанитарии, ее дочь рискует подцепить множество опасных инфекций и паразитов, от которых можно погибнуть, или навсегда остаться инвалидом. Но мать, вероятно, готова к смерти своего ребенка – в ее мире это не редкость и, может быть, эта смерть для нее не станет первой. Поэтому она ограничилась извлечением для дочери из помойки только курточки и футболки, а до штанов, или даже трусов ее руки так и не дошли. Может быть, это сделано специально, чтобы ребенок не мочился в штаны и не отвлекал мать от работы переодеванием? Но теперь девочка валяется практически голой в зараженной и отравленной придорожной пыли и никому нет дела до того, что тем самым она существенно увеличивает свои шансы не дожить до следующего дня рождения, в особенности учитывая абсолютную невозможность для ее родителей воспользоваться, в случае необходимости, услугами донельзя убогой непальской медицины. Но все это, конечно, ерунда, и, с точки зрения взрослых особей из нищих неприкасаемых каст, никак не препятствует разведению многочисленных детей, с младенчества обреченных на ужасные страдания.





       ***

       В то время как на набережной женщины ломали камни, на мосту не стихал оживленный транспортный поток, наполненный самыми необычными участниками и персонажами. Дороги в Непале принадлежат народу в широком смысле этого слова, а не одним только автомобилистам. И многие простые выходцы из народных масс, даже не располагая каким-либо транспортным средством, спешат использовать дорогу по назначению. Всего за пару минут мимо меня, наравне с множеством машин, мотороллеров и мотоблоков, прямо по проезжей части прошло несколько носильщиков, груженых весьма габаритными и тяжелыми ношами. Механические повозки, независимо от размера и массы, безропотно объезжали этих тихоходов, среди которых также нередко попадались женщины.






       В толпе на тротуаре мое внимание привлек один старик, сильно выделявшийся своим обликом от большинства непальских городских типажей. Был он очень высокого роста, тощий и сутулый, в заношенных ботинках, а не шлепанцах, как многие, в совершенно неглаженных, но чистых брюках, в мятом и истрепанном пиджаке, белой или кремовой рубашке и с каким-то традиционным колпаком на голове. Впрочем, конкретно на этом старике колпак смотрелся скорее как головной убор узника фашистского концлагеря. Сам дед тоже более всего производил впечатление много пережившего ветерана Великой Отечественной войны. Шел он медленно, никуда не торопясь, но взгляд его был тревожен – совершенно нетипичная черта для рядового непальца. Старик то и дело озирался, приглядывался, словно силился кого-то высмотреть среди встречных прохожих. В телеобъектив я отчетливо разглядел на обратной стороне встопорщенного лацкана его пиджака вышитые белыми нитками цифры 156, завершавшие в моих глазах образ недавно освобожденного из лагеря военнопленного. Будь он не таким смуглым, ему вполне подошли бы орденские планки, или даже несколько скромных солдатских медалей. Мысленно я сразу назвал его Танкистом, хотя для такой военной специальности он был все же слишком высоким.



       ***

       Обычно Катманду далеко не так грязен, как это может показаться из моих текстов. Для этой провинциальной и глубоко периферийной страны индийские масштабы нищеты и тотальной загаженности представляются поистине космическими. Тем не менее, культурное единство обязывает тянуться за лидером, и потому свои скромные достижения эта горная держава отнюдь не скрывает. В то время, т.е. в ноябре-декабре 2007 года, жизнь непальской столицы была омрачена продолжительной забастовкой городских коммунальных служб. Эта забастовка началась до пятнадцатого ноября, дня нашего прибытия в Непал, и к тринадцатому декабря, дате нашего убытия, она все еще продолжалась. Именно поэтому по всему городу образовывались и стремительно разрастались стихийные мусорные свалки, которые никто не убирал. Лично у меня эти свалки вызывали самое горячее одобрение. Я с удовольствием их фотографировал, чувствуя себя кем-то вроде маркиза де Кюстина в России. На чужое бедствие смотреть всегда приятно и поучительно. Учитывая же, что непальцы, как и положено нормальным индусам, вообще не склонны принимать антисанитарию близко к сердцу, я даже не видел в своем удовольствии от созерцания неустроенного и противоестественного быта Катманду каких-либо проявлений злорадства и цинизма. Точно так же, как не находил я ничего предосудительного в любовании запаршивленными и оборванными садху из Пашупатинатха. Этих уж точно ничто не вынуждает обмазываться экскрементами и вести жизнь племенных дебилов, кроме собственной Высокой Духовности. Несомненно, та же самая Духовность помогает простым горожанам Катманду не придавать большого значения последствиям таких пустячных эксцессов, как многомесячная забастовка каких-то ничтожных дворников. Я же не уставал возносить молитвы Шиве, чтобы тот подольше вразумлял столичных мусорщиков не сдаваться в отстаивании своих законных требований, и не без удовлетворения вынужден констатировать, что Он внял мой просьбе.



       Почему-то особенно много стихийных помоек возникло в окрестностях Тамела. Способствовал ли тому спрос иностранцев на сие зрелище, или оные иностранцы сами являлись источником повышенного отходообразования, но именно вблизи туристического квартала скапливались наиболее живописные и зловонные кучи. Ранее я неоднократно обращал внимание на одну из них, на улице Тридеви марг, на восточном выезде из Тамела. Теперь пришло время ознакомиться с северными помойками, и в частности, с той, что раскинулась на площади при пересечении улиц Ная Базар, Пуспалатал и еще нескольких, не столь значительных.



       Преодолеть такую замысловатую площадь, которая по своей сути представляет собой расширенную версию перекрестка 5+ углов, оказалось непростым и опасным делом. Богатая помойка в центре пересечения улиц была захваченной стадом священных коров. Нежданно разжиревшие на дармовых харчах бесхозные животные не только значительно расширили во все стороны пространство, занимаемое кучей, но и повыставляли свои зады на проезжую часть. В результате на перекрестке возник довольно плотный затор, поскольку и автомобилисты, и мотороллерщики, и мотоблочники были едины в своей решимости скорее передавить всех людей на тротуарах, чем хотя бы краем зеркала задеть неприкосновенную скотину.



       К северу от Тамела иностранцы встречаются редко. Сложилось так от того, что основными воротами для них в мир большого Катманду является восточная улица Тридеви Марг, ведущая и к остановке междугородних автобусов, и к королевскому дворцу, и в сторону всех дурбаров, и в направление аэропорта с Пашупатинатхом и Буднатхом. На север же иностранцу ни идти, ни ехать совершенно некуда. Поэтому здесь уже в паре кварталов от Тамела течет обычная жизнь нетуристического спального района Катманду, где нет места сувенирным лавкам и ресторанам. Мне оставалось каких-то десять-пятнадцать минут марша до гостиницы, когда на моем пути оказалась обычная непальская парикмахерская. Само заведение я мог бы и не заметить, если бы двое парикмахеров не вздумали заточить свои орудия производства, воспользовавшись временным отсутствием клиентов.



       В отдаленные времена стрижка волос и бороды была одним из побочных занятий цирюльников – специалистов весьма широкого профиля, чьи знания и практические навыки в немалой степени отвечали требованиям, предъявлявшимся тогда к хорошим профессиональным палачам. Сейчас невозможно представить себе безобидного парикмахера в роли безжалостного живодера, способного отрезать ножницами хоть прядь волос, хоть ухо, и содержащего в своем арсенале помимо ножниц еще с два десятка всевозможных ножей, игл, скарификаторов и заточек, которыми он постоянно отворяет кровь, или что-то по мелочам ампутирует своим пациентам. Однако в Непале это давнее профессиональное родство брадобреев и вивисекторов еще можно наблюдать если не по содержанию, то хотя бы по остаткам формы.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments